Выборочный поиск
Подписка на дайджест
E-mail*:

CSS Drop Down Menu by PureCSSMenu.com CSS Drop Down Menu by pureCssMenudown.com
» » Кавказские кланы переживают упадок. Что это означает для Кремля?

Кавказские кланы переживают упадок. Что это означает для Кремля?
 
Кавказские кланы переживают упадок. Что это означает для Кремля?
(19.10.2017)



Клановая система на Северном Кавказе переживает кризис: старая система отношений, сложившаяся в 1990-х, обречена и постепенно приходит в упадок. Как пишет старший научный сотрудник Института Гайдара и специалист по Северному Кавказу Константин Казенин в статье для Московского центра Карнеги, Москве предстоит подстроиться к изменениям и найти в регионе новых союзников. Как это будет происходить, возможно, станет понятно из действий нового главы Дагестана, ветерана МВД и «Единой России» Владимира Васильева. «Медуза» с разрешения Carnegie.Ru публикует статью Казенина.


Иллюзия традиций и могущества
Для начала стоит уточнить, что скрывается под словами «клановая система», поскольку ее образ в массовом сознании довольно сильно отличается от северокавказских реалий. Клан, вопреки распространенным представлениям, — это вовсе не род, не «тухум», на которые якобы до сих пор поделено общество на Северном Кавказе.

Традиционные родовые структуры если и сохранили реальное значение в каких-то его частях, то в основном только в Ингушетии — это, пожалуй, единственный на сегодня северокавказский регион, где роль старейшин крупных фамилий по-прежнему проявляется в разных конфликтных ситуациях и не ограничивается, как в других республиках, театрализованным восседанием за свадебными столами.

Что касается кланов, то они к глубинам местной архаики имеют мало отношения. Эти структуры возникли после распада СССР, на фоне снижения возможностей государства как регулятора. Некоторые части Северного Кавказа, например Дагестан, в начале 1990-х заметно опережали другие регионы России по скорости и масштабу разрушения государственных институтов. Тут возник запрос на альтернативную силу, которая помешает скатыванию ситуации в непреодолимую «войну всех против всех».

Эту роль взяли на себя быстро оформившиеся союзы публичных политиков, криминала и части чиновничества. Тот факт, что в их неформальном руководстве часто состояли близкие родственники, не дает повода считать подобные союзы воплощением старинных местных традиций: среди старших своих семейств и вообще среди старшего поколения клановые лидеры считались беспардонными выскочками. К тому же они часто были, по местным представлениям, выходцами из самых «худых» родов.

Некоторые из таких постсоветских новообразований, сильно видоизменившись, дожили до сегодняшнего дня. К концу 1990-х региональная власть и силовики постепенно возвращали себе субъектность, и диалог с ними у разных клановых групп шел по-разному.

К примеру, возглавлявший Дагестан до 2006 года Магомедали Магомедов, подлинный гроссмейстер клановой политики, умело поставил большинство новоявленных лидеров в зависимость от себя, сохранил их кормление и сферы влияния, но при этом интегрировал во власть уже под своим крылом. Те, кто отказался от такой интеграции или был сочтен непригодным к ней, сталкивались с сильным давлением силовиков и теряли позиции, как, например, очень влиятельные в Дагестане еще в конце 1990-х братья Хачилаевы, харизматичные лидеры национального движения лакцев.

Раз уж речь зашла о национальных движениях, надо отметить, что кланы с самого начала далеко не всегда были моноэтничными. Безусловно, некоторым лидерам, выдвинувшимся на Северном Кавказе в 1990-е, удавалось объединить вокруг себя активную часть целого этноса. Это, например, сделал в Карачаево-Черкесии черкесский предприниматель-цеховик Станислав Дерев, в 1997 году избранный на пост мэра Черкесска и претендовавший оттуда на высшую должность в республике. Но также известны случаи, когда из одного этноса выходило несколько конкурирующих друг с другом клановых фигур, как это было с кумыками и лакцами в Дагестане. Главное, что взаимоотношения между разными кланами уже точно не определялись этнической принадлежностью: в верхах северокавказской элиты было немало многонациональных союзов.

Итак, ни один «клан» на сегодняшнем Северном Кавказе не может записать в свой актив ни силу традиций, ни гарантированную поддержку целых этносов. Очевидно, что и шантажировать власть силовым ресурсом — дело сейчас крайне рискованное (остался ли силовой ресурс в неформальном ведении клановых лидеров — вопрос отдельный). Почему же получается так, что сегодня в северокавказских регионах реальная власть по-прежнему фактически поделена между местными силовиками и фигурами, происходящими из кланов и пребывающими в верхах уже не один десяток лет?

Кое-где это объясняется геополитикой местного масштаба. Есть территории, над которыми клановые группы в свое время установили очень плотный контроль, став там неформальной системой власти. Так было на севере Дагестана (город Кизляр и два окрестных района), пока неофициальным начальником этой территории был руководитель Дагестанского отделения Пенсионного фонда РФ, олимпийский чемпион по борьбе Сагид Муртазалиев (ныне в розыске). Так остается по сей день в некоторых муниципальных образованиях Карачаево-Черкесии, населенных преимущественно черкесами, — при всех изменениях в регионе там сохраняется вотчина одной из наиболее влиятельных черкесских семей. Но такие территории скорее исключение.

Общая черта наиболее влиятельных кланов, сохранившихся до сегодняшнего дня, — это возможность мобилизовать в свою поддержку достаточно большие группы населения: тех, кто так или иначе от них зависит. А это не только низовые чиновники или младшие партнеры по бизнесу. Это и работники предприятий, контролируемых клановыми лидерами, а также те, кто благодаря им получил доступ к какому-либо источнику массовой ренты (например, сборщики различных коммунальных платежей). Или те, для кого поддержка кланового лидера принципиальна в каком-либо конфликтном вопросе, например в земельном споре (таких по-прежнему много).

И здесь центральное отличие Кавказа от других частей России не в «традиционности», не в межэтнических сложностях и не в патрон-клиентских отношениях между вышестоящими и нижестоящими чиновниками или между чиновниками и предпринимателями (в этом плане все как раз очень похоже на другие регионы страны). Отличие в большей плотности на Северном Кавказе социальных связей, в механизмах солидарности, способных охватить заметные слои местных жителей, вывести их на публичные акции. Эта солидарность может работать на защиту прав жителей, а может — на защиту клановых лидеров.

Однако положение этих лидеров трудно назвать стабильным. Нынешнее относительное финансовое благополучие северокавказских регионов нельзя считать долговременным на фоне того, как все больше субъектов РФ сталкиваются с бюджетными трудностями. А если источники бюджетной ренты будут сокращаться, сложнее будет содержать группы поддержки. Причем сложности в первую очередь возникнут в тех регионах, которые и без того наименее стабильны.

Например, легче будет удержать все как есть в Карачаево-Черкесии, где небольшое по сравнению с другими республиками население и сравнительно мало молодежи. А вот в Дагестане, где почти в шесть раз больше жителей, а доля молодежи значительно выше, содержание массовой клиентелы будет затруднено, и особенно трудно будет встраивать в систему прежний процент тех, кто только входит в самостоятельную жизнь.


Поэтому даже без масштабных операций правоохранительных органов и без посланцев федерального центра в креслах республиканских глав статус-кво во внутренней организации жизни большинства северокавказских республик, скорее всего, не сохранится. И центральный вопрос не в том, поборет ли Кремль клановую систему, а в том, обретет ли он других союзников по мере ее ослабления.

Альтернатива кланам
Еще одно распространенное заблуждение о сегодняшнем Северном Кавказе состоит в том, что активная часть местного социума будто бы исчерпывается клановыми структурами. Будто нет там, например, бизнеса, поднявшегося без мощной крыши во власти. Но такого бизнеса на самом деле много — в легкой промышленности, сельском хозяйстве, а в Дагестане и в строительстве. И сейчас у него хорошо видна тенденция к самоорганизации — от создания отраслевых цехов с внутренней системой разрешения конфликтов до бизнес-ассоциаций современного формата.

Местное самоуправление на Северном Кавказе тоже далеко не полностью зачищено. Да, атаки на него были сильные. В некоторых регионах последние бастионы пали еще несколько лет назад, как, например, в Карачаево-Черкесии — независимая от республиканского руководства мэрия Карачаевска. А где-то и сейчас имеются команды местных депутатов, способных оппонировать республиканским властям, как в дагестанском Буйнакске, где при Абдулатипове городское собрание сопротивлялось назначению нового мэра и конфликт при прежнем главе региона, по сути, не был окончен. Остались и муниципальные главы (в основном сельского уровня), первоначально выбранные всенародно и не имеющие вассальной зависимости от вышестоящего начальства.

А еще в некоторых республиках есть, как это ни удивительно для незнакомых с северокавказской жизнью, независимые от государства СМИ (в Дагестане их даже несколько).

Есть местный ислам. В легальном поле Дагестана или Ингушетии это целый континуум фигур и структур, от очень близких к власти до демонстративно дистанцирующихся от нее. Вокруг лидеров формируются сообщества — иногда почти моноэтничные, как вокруг некоторых шейхов в Дагестане, иногда — объединенные критическим отношением к действующей власти, антикоррупционным драйвом (это вариант сегодняшней Ингушетии). Многие из таких сообществ привлекают молодежь именно тем, что они вне системы, что для вступления в них не важно, какое место молодой человек и его родственники занимают в сложившейся в их городе или районе иерархии.

Наконец, есть национальные движения. Часть их лидеров уже с трудом можно считать авторитетными фигурами в своих регионах, после того как они не раз, подобно флюгеру, поворачивались на 180 градусов в своем отношении к региональной власти, следуя меняющимся бизнес-интересам кормящего их кланового олигархата. Но есть и такие лидеры, кто сохранил репутацию «народных защитников» среди простых жителей — как правило, среди отдельных сельских сообществ, требующих от властей соблюдения своих интересов в каких-то социально-бытовых вопросах. Такие лидеры, кстати, активнее других на Кавказе стремятся быть услышанными именно федеральной властью.

Список центров сборки северокавказского социума, альтернативных клановым структурам, этим, конечно, не ограничивается. Во взаимодействии с каждым из них есть свои риски, но как минимум не меньший риск состоит в том, чтобы вовсе потерять в регионе какую-либо опору по мере ослабления нынешней северокавказской элиты.

Чтобы этого не произошло, российская власть на Северном Кавказе должна выстраивать диалог со всеми законопослушными силами, которые к такому диалогу готовы, но не являются частью сложившейся там в постсоветское время крайне закрытой системы управления и потребления ресурсов. Ближайшая задача, достижимая в таком диалоге, — просто установить контакт с теми, с кем его можно будет вести дальше, когда управлять северокавказскими регионами, всецело опираясь на их нынешнюю весьма специфическую элиту, станет невозможно.

Впрочем, если самым дальним горизонтом планирования в регионах остаются ближайшие выборы, то решения подобных задач ожидать не приходится.

Константин Казенин, Carnegie.ru
2017РегиональныеФедеральный уровень



Дата: 19.10.2017 Рубрики: Статьи о выборах, Региональные выборы 2017, Аналитика, Дагестан, Ингушетия, Карачаево-Черкесия
Источник: Медуза Место публикации: Рига
Адрес: https://meduza.io/feature/2017/10/18/kavkazskie-klany-perezhivayut-upadok-chto-eto-znachit-dlya-kremlya Тип публикации: Статья
Подписывайтесь на наш Telegrambot, чтобы быть в курсе самых важных новостей.
Для этого достаточно иметь Telegram на любом устройстве, пройти по ссылке и нажать Start.

Лента новостей